ПОЭЗИЯ КАК ДАННОСТЬ

Поэзия... Сколь значимо сиё словечко для всемирной цивилизации и сколь судьбоносно его величие для будущего мира! Когда рассуждают о будущем поэзии, когда ставят под колебание её значимость, мне, ей-богу, становится смешно. Что как не стихотворность является главным выражением национального духа народа, что как не стихосложительность ведёт человечка к абсолютному представлению о красе мыслей, чувств, отношений?! Мне приходилось чуять от многих серьёзных писателей нечто демагогическое: что за занятие поэтические произведения писать? Это всякий тупица может? Заблуждение, которое, конечно, реально извинять или не прощать, но лучше разобраться, от чего оно проистекает и какова истинная обстановка в русской и общемировой поэзии. Здесь надобно выделить, как мне представляется, несколько системных пунктов, без - тех, что взять в толк грядущее стихосложительности будет затруднительно тем, кому небезразлично наличие этого самого высокого из видов искусств. В первую голову, придётся развеять высоколобое писательское утверждение, что строчить вирши легко. Корни этого заблуждения в том, что высочайшие образчики стихотворности необычайно кларистичны. Гармоничная совершенная краса создаёт чувство обманчивой лёгкости, лёгкости возможного подражания и повторения. Это вам не рядовая проза, и не тома диссертаций, где подчас итог достигается часами, проведёнными за столом! Увы и слава Богу, число переходит в поэзии в свойство отнюдь не обязательно. Запечатление краткого лирического мига - вот проблема поэзии, а оно не не исключает возможность быть мучительным. На эту тему рассуждал, кстати, не самый-самый ярый противник фундаментальности в искусстве Гёте, утверждая, что в творчестве не следует быть нифига мучительного. Но самое малое кто ведает, какую жизненность необходимо прожить, чтобы достичь таковый быстрой и немучительной аккумуляции впечатлений! Поэзия "всю дорогу" чудо. Как она появляется, до финала установить невозможно. Создать её удаётся избранным, и население Земли ни в жисть не сможет отступиться от сладкой участи внимать этим избранным. Будущее поэзии - бесспорно. Но ещё бесспорно, что данное диковинка обрастает массой земных обстоятельств: одни истинно избраны, другие только сами так считают. За стихосложительностью охотятся обстоятельства, творцов ждёт великое число соблазнов отказа от служения. Это есть писательский процесс, о котором в контексте разбора литературной и узко прилагающей к ней социально-политической компоненты стоит изречь несколько слов. Я крайне не люблю ориентироваться на некую сумму суждений о литературе. Это то, чем многие годы грешит родная писательская наука, жутко далёкая не только от народа, но и от самой литературы. Увы, последние десятилетия, полные каждодневного человеческого ускорения и бесконечного выматывания жил в борьбе за существование, как-то не отвечают пристальному чтению, чтению, когда сердечность не дремлет, а всё человеческое вещество впитывает энергетические потоки, которыми неизменно и всенепременно пронизан каждый художественный текст. Такая нехватка времени и дефицит духовных усилий приводит к тому, что многие высказываются о том, чего не уясняли текст и в глаза не видели, и организацию своих взглядов возводят на этих заведомо непроверенных, а порой и ложных постулатах. Отсюда рождаются ужасные «истины», - те, что цинично тиражируют верные слуги книжно-издательского бизнеса. Одна из них звучит так: поэзия не коммерциальный товар, его никто не купит, а клевать будут только на имеющие немалую известность имена типа Макаревича, Евтушенко, Вознесенского, Дементьева или немудрёно на сочинителей убогих текстов известных песен. Я, как человек, стремящийся во всём сберечь чистый и прямой подход, и, отметая всё отрицательное и положительное, что располагал информацией и слышал, а кроме того близкий себе прежний, не весьма запоминающийся читательский опыт, постановил участливо почитать, для примера, Евгения Евтушенко, непродолжительно думая, купив в первом попавшемся книжном его первейший попавшийся двухтомник. Боже мой, приятели мои! Несчастное сердце моё заколотилось в бешеном темпе от величайшей несправедливости. Это вот то единственное, что проходит через коммерциальное сито? Я знаю сотни русских поэтов, которые неимоверно выше этой словесной белиберды и рассчитанных на всякие власти внешних эффектов. Но полно, не будем горячиться. Явление есть явление. Может быть, меня гложет завидущая жаба к гению или во мне вырабатывается какой-то комплекс неполноценности? Ведь число поклонников Евтушенко велико, и многие превозносят его на пьедестал жутко искренне, и при этом их не назовешь людьми нимало уже тёмными и неначитанными. Не бывает так, чтобы я один был умный, а все прочие дураки. Случаи тотального затмения мозгов в истории известны, но всё же довольно редки. Значит, нужно разбираться. Значит, не стоит уповать и лелеять первую эмоцию от чтения. Надо вручить Евтушенко и другим «кумирам» шанс, почитать ещё, вникнуть. Я остановил свой выбор время, коего в нашенское время, увы, не так уж много, и стал вчитываться в тех поэтов, которые имеют всенародную популярность. Результаты этого опыта не очень выделялись от моих первых впечатлений. Евтушенко, Вознесенский, Рождественский, - эффектно, ловко, но ничего, что затрагивает по-настоящему, сплошная риторика, декларативность, Ахмадулина - претензии на тонкость, но претворение в жизнь крайне корявое, Макаревич - элементарно беспомощно, Дементьев - без комментариев. Но все сии мои эмоции не отменяют их популярность! На моё соображение возможно плюнуть и растереть! В чём же тайна? Есть ли во всём этом хоть капелька здравого смысла?
Тайна эта не так уж велика, как могёт показаться на первый взгляд. Вспомним житуха благословенного, и так трагического преданного и погибшего совдеповского общества. На этой прекрасной мифологической в настоящее время Атлантиде было немало разного. Я совсем не сторонник выявлять в советском общественном устройстве знаки махрового тоталитаризма. Свободы в нём, как ныне выясняется, было больше, чем в тупом капитализме, к которому в настоящий момент скатился весь мир. Жаль, ранее этого не понимали более того, поэты. Но отрицать некую регламентированность в общественном и человеческом устройстве тех годков чуть ли целесообразно. Эта регламентированность снабжала в среде стабильность и комфорт. Упорядоченность и унифицированность житухе гарантировали уверенность в завтрашнем дне. Платой, каким-то противовесом в подобной ситуевине естественным образом выступала некая нехватка духовного и физического манёвра. Требовалось, чтобы отдельный индивидуум соответствовал правилам игры. Вода, как известно, неизменно течь найдёт. Общество наивно грезило о свободе, пыталось к ней стремиться. Но осмыслить свободу как недюжинное усилие внутренних сил, как внутреннюю трудовую вахту и борьбу было дано немногим. Большинство стремилось к этой воле куда более ясными средствами. В социуме выработался самобытный заказ на свободу. И поэзия, а также ловкие стихотворцы выполнили аналогичный заказ с блеском. В советских условиях, при сильно спокойной, «застойной», как её затем назовут, жизни, чтение, книжка как таковая воспринимались как маршрут к этой свободе. Люди читали, чтобы заполучить ответы на терзающие их вопросы. Поэзия вошла в любой дом, определённая поэзия, поэзия, которую ждали, поэзия, сооруженная на иллюзии вольнодумства. Книги передавались из рук в руки. Глубина как таковая не приветствовалась. Глубина и общественный заказ - понятия несовместные. Книги стихосложителей были ориентированы изначально на эффект, на фокус, на просторное понимание. (Конечно, я говорю не обо всех стихотворцах той поры. Только о кумирах.) А в силу того, что мерзкая бацилла рынка ещё не разъела книготорговую сеть, стихотворный сборник без труда добивался каждого, кто хотел его иметь. Потом, НЕ БЕЗ ПОМОЩИ НАРОДНЫХ КУМИРОВ, «ПРОРАБОВ ПЕРЕСТРОЙКИ», ИМПЕРИЯ РУХНУЛА. Издательское дело попало в руки людей, в чьи интересы ни при каких обстоятельствах не входили ни литература, ни вообще гуманитарные ценности. Они подцепили несколько дряхлых поэтических брендов и выставили их на продажу. Для приличия. Всё-таки кумиры. А всех остальных сбросили с корабля современности. В обществе, измученном борьбой за существование, введённом в глубочайшую депрессию, было уже не до свободы, и не до яркой её выразительницы поэзии. Да и вообще не до серьёзной литературы. Чтение стало восприниматься как развлечение, как отвлечение от тягот жизни. На просцениум вышли другие жанры, а популярность получили тексты один низкопробней другого. Издатели стали заливаться в лицевое "обличье" поэтам, указывая на смехотворные цифры продаж поэтических книг, и предстоящее время поэзии самым тесным образом увязалось с благородным андеграундом и с лёгким налётом маргинальности.
Грустно?
Закономерно.
Возможно, из этой временной ссылки поэзия и писатели-стихотворцы вытянули полно полезного. Результаты мы уже видим и ещё увидим.
Всё вышесказанное касается социальной составляющей поэзии и в некоторой мере её прошлого. Это попытка втолковать то положение, в котором оказалась поэзия в нынешнем мировом издательском контексте. Цветаева в свое время заявила о Маяковском, что человечек в нём всю житьё убивал поэта, и, наконец, стихотворец поднялся и тюкнул человека. Красиво и не окончательно справедливо, как всё риторическое. Но зернышко правды в этом месте есть. Популярность поэта, местечко поэзии в общественной жизни, - это всё категории, имеющие касательство к человеку, - тот, что постоянно есть в поэте, к его личной человеческой судьбе, к амбициям и тщеславию, к отношениям с окружающим миром. К поэзии как таковой, то есть к ПОЭТАМ, востребованность духовная и коммерциальная прямого отношения не имеет.
Как же развивалась поэзия в эпоху пресловутой свободы, какие течения и склонности можно определить? Налицо столкновение двух крупных писательских групп, одна из которых именует себя консерваторами, другая модернистами. Причём обе группы стали прибежищем вдалеке не самых одарённых людей, что привело в результате к тому, что оба понятия толковались эстетически извращённо. Модернисты принялась уверенно, с упорством, достойным лучшего применения, разрушать устоявшиеся принципы стихосложения. Их лидерами стали Пригов, Рубинштен, одним словом, люди, "впитывать глазами" которых целая мука. После того, как поэзия в советских времен времена стремилась дать ответы на социальные вопросы, данные люди поставили во главу угла один принцип: сочинять так, чтобы никто ни черта не понял. Им в разведке, наверное, нашлось бы хорошее применение. А, имеет возможность быть, и находилось, как знать, как знать... Те, кто именовал себя консерваторами, поставили на первое место собачью без малого преданность силлаботонической поэзии, правда, иной раз за строками и буквами носились не менее возвышенные образы литературного начальства. Эти стихотворцы сгруппировались около тех писательских союзов, которые позиционировали себя как патриотические. В самой этой идее, несомненно, ничего плохого нет. Верность магистральной линии, бережное отношение к традициям и исторической памяти - для художника благо и изрядная честь. Но помимо чести, есть и приличная ответственность перед читателями. Поскольку у тех, кто работает, скажем так, в классической манере, не завсегда выходит проговорить лучше, новее, определённее, чем те, по чьим следам они идут. Классические жанры требуют от стихотворца ощущения той самой единственно правильной и достаточно узкой индивидуальной литературной тропы. Если этой тропы не искать, а ходить широкой проторенной дорогой, неизменно появится налёт вторичности, и «шедевры» патриотической лирики будут набивать оскомину и отвращать читателя от поэзии как таковой. О том, что читателя могет оттолкнуть так называемая модернистская поэзия, я не говорю, потому что что уверен, никакого читателя у неё ни в жизнь не было и не будет. Проведите эксперимент, дайте иностранцу, изучающему российский язык, пару четверостиший Сапгира, Рубинштейна и Пригова, и он выразит крупное сомнение, что язык, на котором они написаны, называют «великим и могучим».
Те, кто вправду служил поэзии бескорыстно, ощущал себя литератором-стихотворцем до мозга и костей и каждую секунду жил с ощущением невозможности не писать, старался не примыкать ни к той, ни к иной группе, для того чтобы не замыкать себя в какие-то условности, мешающие вольно литься поэтической речи. Окружающая явь давала стихотворцам гигантских размеров и всевозможный творческий материал. Уже не было необходимости, как в имперские времена, с вожделением проговаривать слова о «чистом» искусстве, о том, что поэзия должна никак не быть связанной с политикой. Тот ветер, который Блок называл «музыкой революции», свистел в ушах, разбивал вдрызг людские судьбы, формировал натуга неслыханного драматизма, - всё это выражали стихотворцы в меру своей оторванности от благ капитализма, в меру своей тоски, в меру своего таланта. Всё это привело к тому, что выросло целое поколение ярких поэтов, со своими голосами, со своей лирической биографией, поэты, которые не ориентировались ни на что, окромя высоких духовных ценностей, и я уверен, что их голоса будут раздаваться с каждым годом всё крепче и отчётливее и прорвут, наконец, ту наглую коммерческую блокаду поэзии, - та, что покуда ещё торжествует не только в России, но и во всём мире.
Я не думаю, что будущее поэзии можно напрямую увязать с научно-техническим прогрессом. Когда меня спрашивают, не боюсь ли я, что интернет заменит книгу, я обращаю своего участника беседы к тому времени, когда только "нарисовалось" телевидение. Тогда всерьёз обсуждалась тема, что театр и кино сейчас умрут, что с tv им будет нельзя конкурировать. Но, как видите, ничего подобного не произошло. Расценивать научно-технический прогресс как контроверзу поэзии также было бы не совершенно верно. Дело в том, что всякий прогресс вечно стремится к тому, чтобы облегчить человеку жизнь. Задачи у культуры абсолютно иные. Не ненароком говорится, что где больше цивилизации, там меньше культуры. Процесс сей идёт уже не одну сотню лет. И ни научно-технический прогресс, и ни культура не исчезли как понятия. Представляется, что поэзия - это та элементность культуры, будущее которой обязательно, ибо поэзия - это концентрированное национальное самосознание народа, его основополагающая эстетическая суть, его судьбоносное сообщение всему человечеству. Можно никогда не случаться в какой-либо стране, но, зная и восхищаясь её поэтами, целиком впустить в родной для себя мир её культуру, быть причастным к её духовной жизни.
Красота спасает мир уже давно. Поэзия помогает этому спасённому миру не "посеять" голос.