ТОРЖЕСТВО ПРАВОСЛАВИЯ

Иной раз где-нибудь в библиотеке на саммите с читателями или опосля обедни в соборе подойдёт кто-либо с жалобой: трудно, мол, осмыслить в литературе по Православию. Раньше тяжесть была в её нехватке, в настоящее время - в изобилии. Ежен год выпускается столько, что житухе не хватит, чтобы всё прочитать. Как же остановить свой выбор самое-самое?
Отвечаю просто так: читайте классику, не ошибётесь. Тут тот же принцип, что и в художественной литературе. Прожить без Пушкина, Гоголя, Достоевского, Толстого, Лескова и Чехова - значит просуществовать неполноценной, урезанной жизнью, обчистить самого себя. Ну а в православной-то литературе кто классик, следует дальше насущный вопрос. Опять же те, кого даровал нам золотой для отечественной культуры девятнадцатый век. Прежде всех, конечно, Серафим Саровский, хоть он и не оставил письменных сочинений. Зато, как и в случае с Сергием Радонежским, за ним записаны его духоподъёмные разговоры. К великому счастью нашему оставили родные для себя книжки подлинные златокузнецы мудрого духовного слова - Игнатий Бренчанинов, Феофан Затворник, Филарет Московский, Иннокентий Херсонский, Амвросий Оптинский, Иоанн Кронштадтский.

Ну а посреди современных-то авторов кто достоин, наседает "всю дорогу" далее въедливый приобщенец к сокровищнице мудрости несуетной и нескабрёзной. На прилавке оттого что сотни книг авторов в духовном сане, как в них разобраться?
И тут критерий нетрудно отыскать, ежели помнить, что было в начале. Недаром сказано - Слово. Не ненароком потому как и культура России раньше всего литературоцентрична. Испокон веку в этом месте ценится то Слово, в котором слились Истина и Красота. Лучшие нашенские церковные авторы не только по-своему окормляли творцов художественных словесных созданий, но и сами были исключительными писателями. Парадную речь митрополита Платона (Левшина) на восхождение на трон Александра Благословенного Николай Греч в свое время включил в свою нисколько не пухлую выборку лучших образчиков русской прозы, выдержавшую десятки изданий. Без творений преподобного Тихона Задонского не удался бы Достоевскому образ Зосимы в его главном романе. В напевных и метких изречениях святителя Паисия Величковского стилистический исток дивной прозы кудесника Гоголя. А мыслим ли Иван Шмелёв без Амвросия и Иоанна?
Вот и в родные дни уяснять текст следует в первую башку тех, кто завораживает своим незаёмным и неказённым словом. Не невзначай многие ведущие авторы из числа нынешних протоиереев - от Владислава Цыбина и Владислава Свешникова до Владимира Зелинского и Артемия Владимирова - по образованию и первичным пристрастиям своим филологи, литераторы.
К этой славной когорте священников-литераторов принадлежит, конечно, и протоиерей Александр Шаргунов, неплохо знаменитый патриотическому движению как председатель комитета «За нравственное возрождение России». Его очень плодовитая писательская активность в качестве православного проповедника и просветителя давнехонько уже снискала самое просторное признание.
Высокой оценки удостоились и две новые, роскошно изданные книги бати Александра - «Двунадесятые праздники» (издательство Свято-Троицкой Сергиевой лавры) и «Евангелие дня» (Издательство Сретенского монастыря). Епископ Венский и Австрийский Илларион (Алфеев), сам блистательный автор, указал в своём интернетном отзыве как раз на традиционного типа исток и участок этих трудов, сравнив их с творениями упомянутых Филарета и Иннокентия. Как отметил владыко, проповеди, вошедшие в сии сборники, «несомненно, скрупулезно отредактированы, но при этом сохраняют дух живого слова, произнесённого в храме за богослужением. Они насыщены богословским содержанием, в них чувствуется основательное знание Священного Писания, святоотческого богословия и литургических текстов, но нет ни малейшего намёка на компилятивность или начётничество. Эти проповеди оригинальны по содержанию, написаны современным языком, адресованы сегодняшнему человеку. Редко в наши дни возникают книги такого качества и такого уровня».
Православная житиё на протяжении многих столетий подчиняется единому годовому циклу, соблюдающему двенадцать основных («двунадесятых») праздников. (В императорской России они чтились и государством.) Это (начиная год по-старинному и в согласии с церковно-христианской логикой с сентября) Рождество Пресвятой Богородицы, Воздвижение Креста Господня, Введение во собор Пресвятой Богородицы, Рождество Христово, Крещение Господне, Сретение Господне, Благовещение Пресвятой Богородицы, Вход Господень в Иерусалим, Вознесение Господне, День Святой Троицы (Пятидесятница), Преображение Господне и Успение Пресвятой Богородицы. (В особенное издание, очевидно, будет выделен Праздник Праздников - Пасха.)

Каждому из этих праздников протоиерей Александр Шаргунов, настоятель московского собора Святителя Николая в Пыжах, посвящал своеобразные проповеди, читанные с амвона своим прихожанам. Они-то и объединены в этой книге.
При этом поражая своим разнообразием. Это как в иконописи - каноны одни, а вариаций великое множество. Конечно, все проповеди бьют в одну точку: «Христос пришёл, чтобы вручить нам Крест» (стр. 60). Однако наполнение сей тезис получает любой раз новоиспеченное - сопричастное волнам изменяющегося времени. Постоянно только распахнутое оконце в современность: «Страшные испытания даются нам сегодня. Для чего Господь попускает их? Для того, чтобы мы стали истинно сильными, чтобы узнали, что только прикосновением ко Кресту могет ожить полумёртвая нашенская Россия, и воскреснуть - распадом охваченный мир» (там же).
Слово перед праздником Богоявления подаёт проповеднику предлог классического вопрошания: «Кто услышит в данное время глас вопиющего в пустыне?» И сызнова оживает в устах и под пером священника насущная современность, вырастающая из недавнего прошлого: «Хрущёв дал обещание всему населению выказать по телеящику незадолго до тысячелетия Крещения Руси последнего попа. И когда с началом перестройки все увидали на экранах первого священника и услыхали колокольный звон, сердца многих дрогнули. Но вскоре всем дано было убедиться, что данное только заставка, пригожий узор, - тот, что к тому же всенепременно должен перемежаться с непристойностями» (стр. 236).
Православный праздник, таким образом, не повод для благостного самоуспокоения. Но - для очередного взъярения духовных сил, коих взыскуют тяжкие глуби быстротекущей жизни. Повод для того, чтобы ещё и ещё раз озарить временное и преходящее негасимым светом вечности. «Христос - Солнце Правды», - любил "калякать" и святой праведный Иоанн Кронштадтский.
Но особая черта православного бытования в том, что здесь всякий день, по сути, также микроскопический праздник. Собственно, христианская житуха и есть удивительное соединение аскезы и праздника. И по ощущению этого Дара Божия, коим отмечен любой из нас, и по самым формальным признакам. Ибо нет в году дня, который не был бы отмечен памятью какого-либо святого. Нет в году дня, который тек бы для православного человечка за пределами притягивающего к себе поля Евангелия.
Ибо «Евангелие - книжка житухи Господа. Оно существует для того, чтобы сделаться книжкой нашей жизни. От того, как мы слушаем словечко Божие, зависит вся родная жизнь» - этими словами батя Александр открывает своё двухтомное издание «Евангелие дня». Оно предлагает толкование тех отрывков из Евангелия, - те, что составляют весь богослужебный цикл года. Ведь христианин должен "впитывать глазами" Евангелие каждый день. А обучиться по-настоящему читать, то есть соображать его, так непросто. А основное же, как не устаёт уламывать автор, достичь того, чтобы сиё читка было актом не внешнего принуждения, а внутренней необходимостью.

«Господь задаёт нам прямой вопрос: какова земелька твоей жизни? Может быть, ты так же недоступен слову Божию, как дорога, по которой идут оравы и где уже потеряны все семена? Может быть, излишне неглубока почва твоей жизни - и вслед порыва вдохновения, когда приходит зной со всеми своими трудами и скорбями, ты опускаешь руки, в силу того что что тебе недостаёт настойчивости и терпения? Или, могёт быть, это заброшенная, заросшая чертополохом земля, где дурная трава вытесняет доброе семя, потому что что каждодневные заботы, и развлечения, и собственные интересы не дают местоположения для Бога в твоей жизни?» (т. 1, стр. 286).
Вновь и вновь, на протяжении сотен страниц пытается автор достучаться до разума и сердца читателя, чтобы внушить ему главное: не будь поверхностным, иди вглубь. Наши церкви переполнены сегодня прихожанами, особенно, что отрадно, молодыми. Но многие ли из них живут истинно христианской жизнью? И для скольких из них православие - это только привлекательный, сильно прекрасный обряд («узор», как делится размышлениями родитель Александр)? Многие ли помнят, что мишень жизни - избавление души? То есть помилование Господне, отпущение грехов. «Подлинное прощение нельзя без исповедания полноты веры, без жизни по вере, без отвержения всякой лжи и всякого зла» (т. 2, стр. 300). А достигнуть этого, имеет возможность быть, труднее, чем когда-либо. Ибо «мы живём в мире, где всё делается, чтобы аннулировать в массовом сознании само понятие греха, отменяя заповедь Божию и этический закон. Если не существует больше морального закона, не существует и греха» (там же).
Невольно вспоминаются, конечно, и пронзительные мотивы Достоевского с духовными корчами его героев, ужаснувшихся тезису Канта: «Если Бога нет, то всё позволено».

Вообще, окольцовывая, так сказать, изложение, следует признать: православная проза протоиерея Александра Шаргунова (а это проза) вырастает из двух источников. Из евангельских притч с их простотой и «миметической», то есть повседневной жизни подобной убедительностью.

И из устоявшихся, не раз оправдавших себя навыков классической русской литературы так трудиться с необыкновенно богатой русской речью, чтобы во всю полноту проявлялись её выразительные возможности.
Особенность этих двух до того больших книг в том, что они нацелены не на ту писательскую традицию, что казалось бы должна быть этим книгам в силу самого жанра своего близкой, - условно говоря, гоголевско-лесковскую, изобилующую церковными славянизмами и напевно-праздничным ритмом, а на лермонтовско-чеховскую повествовательную повадку - снаружи непритязательную, пользующуюся, в основном, обыденными словами, в прозрачности своей близкую к «тихой» лирике.
Такая проза - и по габариту тем и по качеству послания - уникальность в новейшей православной литературе. Её-то и возможно с чистым сердцем советовать современному неофиту, жаждущему ориентиров.