ИГРА С САМИМ СОБОЙ

Десять годков назад, давая инфо журналу «Harper"s Bazaar», Денис Новиков поведал свою Историю о Смирении:
- Всё началось с игры в буриме, в которую мы играли с мамой. Эти поездки по Москве: сядешь в метро, ребёнок ещё, и едешь куда-нибудь, и тоскливо невероятно. И мать меня развлекала развлекухой в буриме. Я достаточно проворно отказался от предложенных условий, потому что что там рифма задана. А я как раз тогда понял, и до сих пор думаю, что рифма всего главнее. В стихах. Потому что сиё чудо. Всё прочее - не чудо. Ну вот, и что-то такое кольнуло в сердце. Я помню: пищу в вагоне метро. Мне совершенно чуть-чуть лет, способен быть, восемь или девять. А я время от времени в те годы обращался с такими страстными молитвами к Богу. И помню, я сказал: «Господи! Я хочу быть поэтом. Но я не хочу быть великим поэтом, данное слишком. Я хочу быть средним». Жуткая ирония! Это была в то время моя секретка и некая причуда, развлекуха в буриме... игра с самим собой... И вот мне в какой-то мере всё по молитве воздалось. И всё! И может быть, я уже дальше никуда и ни в жизнь не двинусь...
Интервью дадено вскоре опосля выхода книги виршей «Караоке», которую Денис там же обозначил, как «неутешительное избранное за десять лет». Не без шутливого кокетства обозначил, потому как в своём предназначении ни при каких обстоятельствах не сомневался.
Когда мы познакомились весной 1985 года, Денису Новикову было семнадцать. Стихи, - те, что он тогда позволял себе уяснять текст вслух, исчислялись одним десятком, и все-таки для серьёзной претензии на ослепительный стихотворный дебют их полностью хватило. Музу Дениса сызмальства отличали жёсткость и личная несладкозвучная интонация:
Фотографий Дениса той поры у меня нет - тогда молодые лица в качестве объекта меня не вдохновляли, предпочитал снимать «уходящую натуру»: Тарковского, Каверина, Шкловского, Самойлова...
С началом т.н. «перестройки» Олег Хлебников стал комплектовать отдел литературы в «Огоньке» Коротича, и мы с Денисом несколько лет трудились вместе. Кроме Хлебникова и Новикова, стихами в журнале занимался Андрей Чернов (пока не ушёл строчить за Собчака его книгу «Хождение во власть»), публицистикой знал критик Володя Вигилянский (ныне о.Владимир, священнослужитель университетской Татианиной церкви и глава пресс-службы московской Патриархии), а я процеживал прозу.
В редакции «Огонька» сделана коллективная фотография, на которой с краю притулился Денис: из Парижа приехали Синявские, под рукой оказалась «мыльница» с зернистой «свемовской» плёнкой...
В октябре 89-го, оставив отдел на Вигилянского, вчетвером поехали пиарить «Огонёк» в Воронеж (ещё были известны встречи с читателями под эгидой Бюро пропаганды советской литературы, типа: «Здрасьте, к вам приехал Союз писателей»).
В газете «Молодой коммунар» вышла заметочка о нашем визите - с анонсом: «билеты продаются», но местные охранители все концерты благополучно сдернули - везде, где мы должны выступать, нежданно начался ремонт: подъезжаем - дверная створка на замке, стоит ведро с масляной краской, из него кисточка торчит. Да воронежцы без представлений тогда не томились - в городском цирке фонтанировало шоу лилипутов, из уст в уста передавались рассказы очевидцев, лично наблюдавших, как над Че-Че-О барражируют летающие тарелки.
На нашем этаже в отеле «Брно» также вовсю кипел ремонтик - коридор загромождала баррикада из мебели, через которую в кромешной тьме приходилось протискиваться к своим номерам. Хорошо, по пути одна дверца вечно была распахнута настежь - в пустой горенке неотрывно смотрели "шайтан-ящик" смурные мужики в плащах и шляпах. Один из них поскрёбся к нам в первое начало дня - показал восьмигранную фото отрезанной башки и спросил, не встречались ли мы с этим человеком. Денис сказал, что вряд ли: карточке лет двадцать, пожелтела вся, а уголки отрезаны, потому как что в какое-то досье была вклеена. Больше с разговорами они к нам не приставали, при всем при том с поста не отлучались. И нам под охраной спалось значительно спокойнее.
Поскольку свободного времени оказалось достаточно, мы всласть нагулялись по городку - родному для Платонова и каторжному для Мандельштама. До этого приезда я несколько раз был в Воронеже и, благодаря краеведу Ласунскому, славно ведал город: поводил друзей по бунинским и платоновским адресам, до воспетой поэтом «улицы Мандельштама», - та, что и поистине «яма» под железнодорожным откосом.
Свои концерты мы в результате отработали - главреж молодёжного театра аннулировал спектакли, вернул нам на два вечера родной для себя пышный зал в середине города, и зрителей собралось под завязку.
Начало 90-х в житухи Дениса было самым успешным: ему недурственно писалось, он нетрудно обрастал друзьями и женщинами. С товарищами по цеху - Гандлевским, Кибировым, Приговым, Ковалём, Рубинштейном - оказался под общей обложкой альманаха «Личное ДЕЛО»: данный коллективный сборник Денис полагал как бы собственной первой книжкой.
Работа в «Огоньке» была отличной школой журналистики, и когда в 91-м мы всем отделом оставили прославленный еженедельник, активизировали создавать личный журнал «Русская виза», Денис напечатал там несколько больших материалов: интервью с советским разведчиком-перебежчиком Виктором Грегори и радиоведущим Севой Новгородцевым, статью о подлинном авторе произведения песенного жанра «Я в весеннем чаще лесной пил берёзовый сок...» И сотрудничеству с радиостанцией «Свобода» сей навык Денису крайне помог. В то время он всерьёз намеревался обитать за рубежом, влюбившись в англичанку Эмили, в чьём лондонском доме познакомился с Иосифом Бродским, Полом МакКартни, Салманом Рушди.
Сейчас соблазнительно сказать, что нынешнюю звездочку английского кино мы разглядели уже в 91-м, но, при всём этом нимало не случалось - в памяти осталась только миловидная девчушка, временами приходившая с Денисом в буфет «Московских новостей». Эмили еле-еле исполнилось двадцать - самое время учиться, и британская леди брала уроки актёрского мастерства в московском театральном училище, а благодаря долговязому шебутному писателю-стихотворцу изведала привкус русского мата и конопли. Это был прекрасный роман, в нервной вольтовой дуге между Москвой и Лондоном, но он был изначально обречён.
...В финале мая 92-го Денис позвонил мне поздненько в темное время суток - сказал, чтобы на презентацию «Русской визы» мы его не ждали, ещё на месяц он застрянет в Англии. Поскольку их с Эмили помолвка расстроилась окончательно, и ежели что-то не придумается, то вернётся в Россию с о в с е м. Предки Мортимеры - телезвёздный дедушка-адвокат, класса нашего Кони, и моднячий папа-драматург приняли Дениса как экзотику, но и только. Эмили прежде предстояло обрести оксфордский диплом, позже принять решение наконец, кем она хочет сделаться - лицедейкой или учёной-славистом, а правильного супруга ей подберут, когда придёт время...
В нашей «Русской визе» - первая публикация цикла «Стихотворения к Эмили Мортимер»:
Когда в декабре 92-го Денис выпалил: «Ребята, купите мне два кило марихуаны, и я напишу гениальную книжку», все посмеялись. Шутка стала дежурной, а вслед за тем перестала быть шуткой.
Тогда у Дениса уже была другая англичанка, новоиспеченные друзья, и лучшим городом Земли нарёкся Амстердам.
В то время Новиков всё чаще становится неадекватным, как Есенин эпохи «Москвы кабацкой»: его шумные похождения развлекают тусовку, он превращается в комедийный персонаж, целиком узнаваемый в рассказе Олеси Николаевой «Агент страхования», где писатель-стихотворец Крольчатников с приятелем отправляются интеллигентно возвращать ушедшую жену, а всё кончается вульгарной потасовкой. Апофеозом стала история с посольской штаб-квартирой (понятно, нашпигованной подслушивающей аппаратурой), куда Денис зазвал массу очумелых приятелей «побдеть ночь», вслед чего ему на долгий срок перекрыли въезд на территорию Королевства...
Через три года у него вышла первая книга стихов «Окно в январе» - в американском «Эрмитаже», с послесловием Бродского. Даря её, Денис был горд и истинно счастлив. И уже стопудово без тормозов. Беря его на работку в обречённый на закрытие журнал «Стас», я прямо сказал: «И на дозу заработаешь, и на глазах будешь».
Жуткая карточка, которую Новиков принёс на пропуск, ошарашивала не только моментальным качеством...
В близкие себе присутственные дни Денис кое-как добирался до редакции к обеду, бодрил себя и окружающих воплем: «Как же я не хочу покидать из шоу-бизнеса!» и отправлялся на лестницу - дымить и писать анонсы на обложку. Рожал что-нибудь эпохальное, вроде: «Войнович стал получать на хлеб - маслом», «Литвинова оживает по ночам», или «Гандлевский - стихотворец в башне из моржовой кости», и на этом скисал. Маясь, сетовал на отдаленный гонорарный день, канючил аванс, сманивал кинокритика Ерохина (Алёши в настоящее время тоже нет - в 2000-м разделался с собой) пить пиво...
Последний раз Денис был у меня дома в январе 97-го. Мне тогда порядком наскучило любой раз прикидывать, кто и как у нас относится дружбан к другу, и на рождественскую вечеринку, помимо Новикова, позвал тех, кого хотел видеть: Гену Русакова, Настю Рахлину, Андрея Чернова, Алёшу Ерохина. Все пришли, и снаружи политес был соблюдён. Но и только. Пока ели и пили - разговорчик за столом шёл совершенно оживлённо. Тут Чернов попросил Дениса почитать стихи, и он прочёл два шибко давних. А когда близкое себе свежеиспеченные вирши стал "впитывать глазами" Русаков, Новиков тут же выбрался из-за стола и скрылся на кухне. Следом за Денисом отправился Алёша, с кухни разом потянуло травкой... Русаков, конечно, оскорбился - ушёл в другую комнату, взялся перелистывать книжки. А Чернов предложил Рахлиной сделать расчет синусоиду её жизни - десять минут чиркал карандашом по бумажке и поделился Насте, что лучшим её годом был 85-й, а самым плохим временем - февраль 88-го. Заподозрить Андрея в подлоге не удавалось - он вообще не знал, что Настя вдова Башлачёва, и уж верно не помнил дату действия суицидного характера Саш-Баша. Рахлина чуть-чуть не расплакалась и тотчас собралась домой, и Русаков оделся сообща с ней, сказав, что им по пути. Уже стоя подле лифта, Гена не сдержался: «Симпатичный он парень, Денис, а вот стихи его - безусловная пустота». Я хотел освежить в памяти Русакову, что у Бродского на этот счёт было другое мнение, но сдержался: Бродский для Гены отнюдь не авторитет. К тому же рядом стояла Настя, для которой существует только один явный гений - Башлачёв, и в сравнении с ним все иные стихотворцы - ничто...
После тех рождественских посиделок мы с Денисом без малого не виделись, а нечастые телефонные созвоны неминуемо кончались матом и взаимной бранью. Так что о последних годах жизни Поэта пускай рассказывают другие - я более того, не знаю, каким макаром он оказался в Израиле и где там упокоился.
Но с 31 декабря 2004-го развесело фиксировать Новый год уже не получается.

Фотографии автора