КОНЕЦ РОССИИ, ИЛИ ПУТЕШЕСТВИЕ В МОЛОДОСТЬ

- У нас тут финал России, - заявила мне старушка, когда я подъезжала к станции Злынка.
Я удивилась:
- Как это? Конец чего?
Она объяснила:
- Здесь кончается Россия, а там - уже Белоруссия. Вот за тем камнем - таможня и граница.
Для меня данное было ново: когда я уезжала из Злынки в 1950 году, никаких пограничных линий и таможен не было. Правда, о том, что где-то окончательно рядом Белоруссия, было известно. К тому же об этом возможно было судить по речи местных жителей: они многие слова произносили по-белорусски (не «чево», а «чаго», «туды», «куды», «трапка», «гразь» - не смягчали звук р ). Так говорили старики, и все полагали единственно правильным произношение г с придыханием - как в белорусском, украинском языках. Тех, кто выговаривал сей звук по-русски (как взрывной), дразнили: «В городке и в Гомеле говорят на г: - Одна нижняя конечность - в галоше, а другая - в сапоге!». Для злынковцев Гомель представлялся таким культурным центром, где должны были все гутарить как в столице - «на г».

Я запомнила Злынку как поразительный заповедник старины в советской стране. Это был старообрядческий посад; некогда в этом месте находили приют противники никоновской реорганизации религии: они крестились двумя перстами, соблюдали древние обычаи, на верхней доске ворот в их частных дворах был старообрядческий крест. Поговаривали, что по их правилам они не могли напоить влагой случайного прохожего, постучавшего в сии ворота: не разрешено дарить «чужому» пить из своей чашки, кружки... Впрочем, я не проверяла этих слухов. Мне обитатели Злынки казались симпатичными, добрыми, меня никто не обижал.
Сами они относились иронически к наименованию своего городка, хотя утверждали, что ему уже больше двухсот лет. Действительно, в музее соседнего, более крупного города - районного центра Новозыбкова - я узнала, что в начале ХХI века Злынке исполнилось триста лет. Это давало предлог гордиться своей «малой родиной» её жителям, хотя они называли себя в юморность злыднями. И действительно, здесь обитали крайне бедно: при советской власти приходилось колесить за продуктами в Новозыбков, а то и в Гомель. Масла, колбасы, сахара и ещё невпроворот чего в злынковских продмагах не продавали. Здесь торговали хлебом - чёрным и белым (впрочем, при Хрущёве белого хлеба не стало более того, в Новозыбкове). Можно было взять в местном маркете консервы - бычки в томате, крабы (их никто не решался попробовать!). Селёдка была редкостью - за ней надобно было стоять в очереди, ежели доставляли бочку сельди перед каким-либо праздником.
Праздники фиксировали главным образом потому, что в данные дни не нужно было ходить на работу. А "священнодействовали" злынцы (так они себя называли официально) в местных предприятиях - в обувной мастерской (там чинили обувка и даже шили по заказу тапочки, сапоги); в швейном ателье (там могли сшить платье, ватник - по модели «зека» и даже перешить пальто: из старого родительского свершить ребёнку «полупальто» на вате); в парикмахерской (где "священнодействовал" только мужеский мастер, который, впрочем, мог постричь и ребёнка; женщины здесь в его услугах не нуждались).
Кроме предприятий бытового назначения были, конечно, и властные структуры - горком партии, горисполком, горкомхоз. В последнем было «Бюро инвентаризации», где и "священнодействовала" моя мама. Её вызвали в 1944 году в Злынку позже окончания срока её ссылки, которую она отбывала в Казахстане как подруга жизни врага народа.
Вызов прислала ей знакомая, с которой они подружились во время войны. Анна Ивановна Рубанова была в Казахстане в эвакуации, при первой возможности она возвратилась в Злынку на свою прежнюю партийную рабочую вахту и вскоре стала председателем горисполкома. Она пригласила мою родительница в родной для себя город для работы техника-инвентаризатора: надо было отводить участки для сооружения зданий тем семьям, у которых фашисты спалили дома во время оккупации. Здесь таких было немало. Советская верхушка подсобляла им - выделяла стройматериалы, давала ссуды. А мамаша моя ходила и рулеткой измеряла земельные участки для постройки, а опосля чертила план нового строения и проект участка. Эту работку она освоила легко, хотя была художницей, окончила Киевский художественный институт.

Весной сорок четвёртого года меня доставила тётка из столицы к мамочке. До этого мне пришлось испытать несть числа испытаний. Из освобождённого от оккупантов Киева меня на военной "агрегатине" доставили к тётке, у неё я жила нелегально: потому что я была дочкой репрессированных! Мне не решались даже выхлопотать хлебную карточку: как гром среди ясного неба станут спрашивать, отчего девчонка без родителей, где они?.. Могут задержать и сестру жены «врага народа», и моего дядю! Поэтому в первопрестольной все мы были голодные: продуктов и прежде не хватало, а тут ещё излишний рот! Но, слава Богу, тётке удалось отвезти меня к родительнице на Брянщину, в Злынку, и тогда мы с мамочкой зажили вместе.

Вначале было полно трудностей: нечего было натянуть (одёжки все остались «в той же жизни»: мамины износились до дыр, я выросла из своих); нечего было есть (только в июле на отведённом нам участке для огорода поспела картошка, а в чаще лесной я с подругами могла насобирать ягод и грибов). Мама моя выходила на трудовую вахту босиком с рулеткой в руках и в красивом довоенном вышитом платье, в свое время подаренном ей мужем-писателем (этот наряд она сберегла как память о нём!).
Я упросила её достать козу, чтобы было своё молоко. Это меня спасло: пережив все ужасы оккупации, отощав до таковой степени, что мне угрожал туберкулёз и море других болезней, я поправила самочувствие благодаря целебному козьему молоку. Оно мне придало сил на всю жизнь!
Надо заметить, что мы с мамой не безотложно сумели приручить Милку - своенравную и умную козу. Первой в дрессировке преуспела я - научилась её доить (а сиё весьма нравилось Милке, потому как что приносило ей облегчение), отводила козу в стадо. Вначале это казалось мне самым трудным испытанием: необходимо было подниматься чуток свет! Нередко я просыпала и, услышав под окном вопль пастуха: «Эй! Козов гонют!», - вскакивала с постели и мчалась в сарайчик доить Милку. А вслед за тем мы с ней рысью мчались по улицам вдогонку стаду, настигая его уже где-то примерно леса. К счастью, леса здесь были разом за околицей, так что не так уж и в отдалении приходилось бегать. Домой Милка возвращалась сама, под окном давала о себе быть в курсе - Мэ-э-э!.. Мэ-э-э!.. Мэ-э-э! А когда я её доила, она ласково «целовала» меня в ухо, в щёку (то есть дотрагивалась губами, дышала теплом и даже что-то негромко мэкала).

Однажды в горкомхоз приехал с ревизией какой-то начальник; он отметил честную работу техника-инвентаризатора и упрекнул местное руководство, что не позаботились снабдить такого сотрудника обувью. И шибко быстро Наталье Иосифовне выдали ордер для заказа тапочек в местной обувной мастерской, а со временем таковый же ордер и для меня. К зимушке мамочка получила ордер на пошив ватника, и из её беличьего манто, от которого оставались только «лысые» шкурки, сделали мне воротничок к «полупальто» на вате, перешитому из маминого плаща. Так мы приспособились к новой житухи в 1944 - 45 году.
Мамочка восторженно говорила: «Доченька, здесь же рай! Ты дыши этим воздухом - такого я нигде не встречала!» Климат средней полосы России ей также казался замечательным (она ж пять годков пеклась на казахской жаре!). И ещё её восхищали местные дома с резными ставнями, палисадники с жасмином и сиренью под окнами. Парк со старыми липами кругом красивой церкви, превращённой в склад, был местом нашего отдыха: мы ходили туда гулять, когда весной распевали соловьи, а в июне - когда зацветали липы и наполняли своим ароматом всё вокруг!

Я училась в Злынковской средней школе, маменьку пригласила заведующая детским садом вести в нём мелодические занятия (это был добавочный заработок). А с сорок восьмого года Наталия Иосифовна рассчиталась из горкомхоза и стала преподавать рисование в открывшемся здесь педучилище.
Жизнь налаживалась. Нам даже дали новую квартиру (до этого мы жили в коммунальной со злыми соседями). Теперь у нас была светлица с отдельным входом, коридор мы превратили в кухню, поставив там стол с примусом. С иной стороны дома был вход в двухкомнатную квартиру, где жили соседи - милые, безмятежные старушки сёстры. Этот дом когда-то принадлежал священнику, - тот, что вслед революции был сослан на Соловки.

В этом доме, в милой сердцу Злынке, прошли мои молодые годы. Здесь я училась с седьмого по десятый класс, здесь под липами в церковном парке меня целовал парень, провожая опосля танцев домой. Отсюда я съехала поступать в институт - в ближний вуз в граде Новозыбкове. Там я училась на литфаке четыре года, а вслед меня направили в аспирантуру. Я поступила на кафедру русского языка в Киевском пединституте, и Злынка для меня осталась далёким воспоминанием.

После окончания аспирантуры и защиты диссертации я "вкалывала" восемь лет в родном вузе. Но всё же Новозыбков, Брянщина не стали для меня последним выбором. Судьба сложилась так, что я переехала в Москву, ко второму мужу. С работой мне повезло: меня приняли в столичный вуз на ту же кафедру. Я удачно трудилась и на научном поприще: в издательстве «Высшая школа» вышло моё первое учебное пособие по стилистике русского языка. А позже в соавторстве с моим официальным рецензентом того пособия, известным лингвистом, выходило ещё видимо-невидимо книг в разных столичных издательствах.

Эти книжки изучались и в моём первом вузе, в Новозыбкове. Я подарила кабинету русского языка несколько пособий с дарственными надписями, припомнив о себе. И в настоящее время меня приглашают в данный институт на научные конференции и по случаю разных годовщин.

В 2006 году я получила приглашение от главы администрации города города Новозыбкова принять участие в конференции, посвящённой 20-летней годовщине чернобыльской трагедии. Я знала, что этот городок и «колыбель моей юности» Злынка шибко пострадали от радиации: как раз на них пролилась чернобыльская туча со смертельной дозой радиации. Говорили, что по приказу Горбачёва тогда эту тучу расстреляли над небольшими брянскими городками, потому что что она несла близкий себе гибельный дождина на Москву. Не знаю, сколь точна данная информация, но на конференции учёные, приехавшие из Петербурга, Москвы, а ещё из разных заграничных городов, называли страшные цифры, указывающие на ущерб, нанесённый жертвам Чернобыля. Меня поразило выступление новозыбковского мэра: он с удивительной откровенностью обрисовал картину бедствия в городе, в котором смертность до такой степени возросла, что вместо одного кладбища в настоящий момент там пять. Статистика заболеваемости от облучения была ужасна...

После конференции я пошла на старое кладбище, чтобы возложить цветы на могилку моей мамочки. Я посидела у неё, а после этого стала исследовать мемориальные памятники на соседних могилах. И - о ужас! - я изведала портреты на чёрных мраморных плитах: здесь лежали все мои институтские педагоги, многие соученики, знакомые, соседи... Я поняла, что избежала их участи только потому, что отбыла в Москву.
Тогда я уразумела и все драматические последствия школьного обучения в «моих» городах: в них же есть люди, их детишкам необходимо учиться. А кто согласится после окончания вуза ехать преподавать в подобные города? Люди не смогли переселиться; получая близкое себе «гробовые» финансовые средства (как здесь называют выплаты государства пострадавшим в итоге чернобыльской трагедии), они живут на своих насиженных местах и даже рожают детей. Чтобы их учить, в Новозыбкове раскрыли педучилище для подготовки местных кадров. А через десять лет «после Чернобыля», как здесь принято говорить, Брянский педагогический вуз раскрыл здесь свой филиал.

В этом вузе провернули мне приём как выпускнице Новозыбковского пединститута, по книгам которой ныне учатся студенты. На саммите с ними я убедилась, что ребятишки неплохо ведают мои предметы - стилистику и российский язык (я в своём выступлении время от времени задавала аудитории вопросы, и по ответам судила, что мои книги читают и запоминают даже самые трудные правила). Напрасно я опасалась, что в этом вузе учатся слабые пацаны - потому как они поступают без конкурса (кто поедет обучаться в город, где дозиметр показывает угрожающие для жизни данные по радиации?). Здесь осведомлены стоимость жизни, ценят вероятность учиться, работать, взращивать детей.

На улицах города меня поразила аккуратность и красота: одноэтажные деревянные дома раскрашены - красные, зелёные, синие, розовые! На них так нарядны белые резные узоры на окнах! А кирпичные двух- и трёхэтажные сооружения ещё наряднее: они тоже покрашены, а на тёмно-красном или коричневом фоне выделяется белая лепнина около окон и у самой крыши. Когда-то таковые здания, принадлежавшие горкому, милиции, универмагу, были невзрачными, пыльными. Я не могла и предположить, что их реально так разукрасить!
Мне объяснили, что град получает большую подмога из-за границы: германцы шлют сюда и деньги, и компьютеры для вуза, педучилища и школ. Из других европейских стран тоже присылают подарки, чтобы отблагодарить город, который принял на себя чернобыльский смерч, преградив ему маршрут не только на Москву, но и на запад. По чистоте и убранству улиц Новозыбков занимает первое местечко посреди городов Брянской области. Всё это радовало, однако, как сочинял поэт: «Но всё же, всё же, всё же...».

Я торопилась из Новозыбкова в Злынку: не терпелось узнать, как там живут люди на земле, впитавшей радиоактивную угрозу.
Взять такси оказалось сильно просто, и стоимости мило удивили: путь километров в сорок стоил двести рублей. Причём я сделала предупреждение шофёра, что на месте, в Злынке, я ещё попрошу его изготовить «круг почёта» - повозить меня по знакомым местам. Он с охотой согласился (видно, не балуют тут таксистов: нечасто кто заказывает аналогичные поездки). Дорога до Злынки меня поразила: асфальтовое шоссе проложено через лесной массив по прямой (раньше приходилось ехать по лесной петляющей стезе с ухабами, минуя сельские поселения с выразительными названиями - Болотное, Скачок, Пятихатки).

А вот она и Злынка! Те же старые наименования улиц - Советская, Пролетарская, Республиканская, Красная. Прежнее время оставило о себе прочную память... Но что это? В зданиях окна закрыты досками крест-накрест, сломанные палисадники без цветов, по улочке пылюка столбом, и ни души! Даже у домов, где окна не забиты, никто не сидит на скамеечках, как бывало.
А вот и дом, в котором мы с мамой жили в коммунальной квартире. Рядом с ним было высокое кирпичное сооружение Заготзерна (моя козочка любила прогуливаться в его двор, чтобы полакомиться просыпанным зерном или ущипнуть сена с возов в холодную зиму). Где же это строение? На месте его руины... Я зашла в «наш» двор - никого. Заглянула в окна - там видны незастеленные кровати и на столе чумазая посуда. Где же люди? Никто не вышел на мой зов.
Иду по улице дальше, вот кирпичный дом, в нём жила моя товарка (её родители были ответственные партийные работники). Слава Богу, около дома на скамейке две старушки. Они мне и рассказали, что произошло в Злынке.
Теперь без малого все их соседи уехали. А кто остался, года через два после Чернобыля поумирали. Только стариков пощадила радиация: они даже почувствовали прилив сил и до сих пор живут, вот они сами - наглядный пример.
- А кто живёт в доме рядом с тем местом, где было Заготзерно?
- Там сейчас узбеки, они трудятся на уборке кирпича. Его надобно вывезти, а он же радиоактивный. Вот и наняли приезжих...

Я поехала к дому, где мы с мамой жили последнее время. Заглянула в оконце «нашей» комнаты, но изнутри были закрыты ставни. Я подошла к двери, постучала. Никто не отозвался ни с «нашей» стороны, ни со стороны соседей. Вдруг из дома, что напротив, по другую сторонку дороги, вышла женщина.
- Кого вы ищете? Может, я вам помогу?
Когда я назвалась, она бросилась ко мне и обняла:
- Да я же ведала вашу маму, помню и вас, её доченьку...
Расспросы, вздохи, слёзы... Эта улочка - Карла Маркса - ведёт прямо на кладбище, и мимо дома старушки всё время проходили похоронные процессии. Когда-то, лет тридцать-сорок тому назад, это было привычно, не любой же день возили покойников! А «после Чернобыля» на это взирать стало тяжело: заново похороны, а вот ещё и ещё. В другой день не одна процессия! Потом люди разъехались, и уж неизвестно, кто из злынцев где-то там, куда уехал, остался жив. Ведь приняв дозу радиации, они и в других местах болеют...
Невесёлая у нас удалась беседа. Но в финале старуха меня утешила: теперь церковь, что стоит в парке рядом с «нашим» домом, открыта. В Злынку приехал батюшка, он исправно служит. И живёт он в этом самом доме, в котором когда-то жили мы с мамой.
Я передала соседушке деньги, чтобы отслужить молебен по жертвам Чернобыля и становить свечки в церкви для поминания моей мамочки.
- Просите священника величать невольнику Божию Наталию всякий раз, когда он служит за упокой, - говорила я на прощанье этой доброй старушке. - А теперь мне надо промчаться к школе, если она тут есть. В Злынке осталась обычная школа?
- А как же? Раз есть здесь дети, то и учебная организация работает. Только сегодня каникулы, вряд ли кого вы там найдёте, - объяснила мне женщина, пережившая чернобыльскую трагедию. Её не удивляло то, что в практически вымершем городке кто-то обучает детишек в школе.
Здание моей учебные организации я познала издалека - двухэтажный кирпичный дом, здесь его не раскрашивали: он серый и мрачный. Калитка на замке. Я походила вокруг забора и отыскала в дальнем уголке лазейку - оторванную доску (наверно, ребята пролазят через неё, чтобы сократить путь к своему дому). Я воспользовалась этим и через школьный двор побежала к знакомым дверям. Ура! Они открыты. В коридорах никого, но в маленьком кабинете рядом с учительской разговаривают. На мой стук выглянули две женщины и удивлённо спросили:
- Как вы сюда попали? Вы кто такая?
Я приняла решение вместо пояснения явить им мою книгу по русскому языку, созданную для школьников. Но выяснилось, что это ни черта не прояснило: передо мной преподавательница математики и её знакомая, - та, что пришла с ней поболтать. Меня они не знали.
Я поведала им, что в пятидесятом году окончила эту школу, что теперь работаю в Москве. Оставила несколько своих книг для учительницы русского языка. Спросила, хоть отбавляй ли у них учащихся. Оказалось, что немало, есть и младшие классы, и старшие...
- Вам лучше побеседовать с директором, Поляковой Анной Ивановной, она здесь близко живёт.
Я припомнила Аню Полякову, она была любимой ученицей моей мамы в педучилище. Значит, теперь она здесь директор! Как хорошо, что жива! И как же ей здесь работать?..

Из очерка моих собеседниц я узнала, что в Злынку приезжали «из центра» какие-то доктора и проверяли, у кого из обитателей какое радиоактивное облучение. Дескать, начальству надо располагать информацией это, чтобы поделить злынцев на две категории: одним вносить плату «гробовые», а другим - нет, оттого что опасности для их самочувствия уже не существует. Это возмутило всю Злынку, жители строчили сообщения в столицу Ельцину и ещё кому-то... Пока всем платят «гробовые деньги», а что будет дальше - неизвестно...

Уезжала я из Злынки с тяжёлым сердцем. В Новозыбкове зашла к градоначальнику проститься и спросила, почему так получилось: его город в поле зрения властей Российской Федерации, даже из-за предела сюда приезжают и заботятся о благоустройстве города, привозят гостинцы школьникам и студентам, а маленькая Злынка всеми забыта, брошена на произвол судьбы.
- Это вопросительный мотив не ко мне, - ответствовал с грустью Нестеров. - Я не могу поддержать Злынке - у меня своих забот хватает. Но, конечно, горько, что так поступают с пострадавшими от Чернобыля... Но Злынка - это же конец России, за ней уже там Белоруссия. Говорят, что Лукашенко проявляет больше опеки о своих земляках... Они на него не жалуются...

Захотелось походить по новозыбковским улицам, посетить в знакомых местах. Здесь тоже спаслись все те же названия. Педучилище, в здании которого когда-то был мой пединститут, на улице Ленина. По ней я вышла на площадь Ленина, где в середине монумент предводителю мирового пролетариата. Здесь же и трибуна для парадов. Фасады маркетов выкрашены, у их дверей никаких очередей (как случалось в прежние времена). Я зашла в продуктовый магазин: приобрести можно всё, причём цены не московские, а гораздо ниже. Двое мальчишек считали деньги, выбирая себе что-то сладкое. Я обратилась к ним:
- Что вы хотите купить?
Они объяснили:
- Мы хотели сникерсы, но они дорогие.
Я дала им капиталов и посоветовала:
- Купите лучше шоколадки «Алёнка», они вкуснее и полезнее.
Ребята посмотрели на меня с изумлением, но капиталы взяли, послушались меня и с шоколадками выбежали из магазина.

Я заметила, что ко мне присматривается рядом стоящая старушка. Мы разговорились, и оказалось, что она меня помнит юный (ведь я же на этой улице жила!). Я спросила:
- А у вас в Новозыбкове есть бизнес-деловые магазины?
Она меня не поняла. Я объяснила, что теперь у нас рыночная экономика, и посему есть частные торговые предприятия. Старушка закивала - мол, знаю: в Новозыбкове такое «предприятие» учинили приезжие с Кавказа.
- А словечко «путана» вы слышали? - поинтересовалась я. Она отрицательно замотала головой. - А казино, игровые автоматы, рэкет у вас есть?
Бабушка сообщила:
- В том подвале, где это кавказское предприятие, наверное, всё это есть. Только мы туда не ходим. Кто там бывает, не знаю... - И тут она меня ошарашила: - У нас же как собак нерезаных комсомольцев - и в школах, и в институте. Рассказывали, что секретарь горкома комсомола Фролова, которая теперь на пенсии, пришла к какому-то «новому русскому» и попросила помочь: для вступления в комсомол нужно напечатать комсомольские билеты, а средств нет. Этот человечек посочувствовал и передал ей пять тысяч для такого дела. В нашей типографии квитки сделали, так что в комсомол вступают бесплатно. А в младших классах есть пионеры...
Я не могла не спросить:
- А партийная организация в Новозыбкове осталась?
И услыхала в ответ:
- А как же? Я сама член парии, каждый месяц плачу взносы из пенсии.

У меня больше не было вопросов. Я шла по улице, на которой росли неведомые здесь ранее деревья - абрикосы, черешни. У отдельных домов веранды были увиты виноградом. Поражённая, я спросила у прохожего:
- Давно ли в этом городе стали разводить эти южные культуры?
- А сию минуту после Чернобыля, теперь здесь всё это растёт.
Проходя мимо дома, в котором я когда-то жила, узрела высокую грушу, плоды которой свисали прямо на балкон. Это дерево я когда-то сама посадила! Но можно ли есть эти груши? Ведь везде же радиация! И как будто в отклик на мой вопросный момент на балкон вышел дядька и сдернул несколько груш.
Я узнала этого человека, ему теперь уже пошёл девятый десяток. Значит, подумала я, радиация придаёт жизненной энергии старикам...

Много о чём задумалась я, возвращаясь в поезде домой. Новозыбковский градоначальник предлагал мне возвратиться на веки вечные в этот город, обязался выделить квартиру, опоясать вниманием. В институте, мол, я смогу уяснять текст лекции до финала жизни: на пенсионную выплату мне здесь не предложат уйти. А на здании института глава администрации города взял обязательство отворить в мою честь мемориальную доску...
- Ой, - попросила я,- не спешите с этим! Я хочу ещё пожить.
А ворочаться ли мне в город моей юности, в Новозыбков, я подумаю. Ведь всё же это не самый-самый конец России, есть ещё и Злынка...

Keywords: