Картина мира, нарисованная языком

Слово "кризис" не употреблять; применять что-нибудь нейтральное, к примеру "снижение" или "спад", - такое распоряжение пришло на телеканалы, когда в экономике начались проблемы. "Заговорить" кризис не удалось. Но ход мыслей у чиновника, спустившего эдакий циркуляр, был в общем-то правильный. "Как вы яхту назовете, так она и поплывет". "РР" предлагает вслушаться к родному языку, чтобы осознать, какие проблемки и возможности рождает языковая картина мира

Как перевести на всякий иной язык подобные несомненные для нас понятия, как "задушевный", "тоска", "неприкаянный", "воля" или, скажем, элементарное "неудобно"? Ученые называют сии словечки "базовыми концептами". Точных их аналогов в других языках не существует. Любой язык - своего рода мировоззренческий заповедник со своей организацией координат, которую осмотрительные лингвисты называют языковой картиной мира. Может, как раз в языке и кроется отгадка загадочной русской души?

Вообще-то британская сердечность также полна тайн. В английском, например, есть непереводимое на российский "fair" - то ли честный, то ли должный, то ли нормальный. И совершенно резонно предположить, что мир с "тоской" и "волей" и мир с "fair" не будут одинаковыми.

Корысть, выгода

Сложности с построением теперешних рыночных механизмов в России отчасти имеют словарное происхождение. "Русский язык, - допускает профессор, доктор филологических наук Алексей Шмелев, - относится к числу сравнительно немногочисленных языков в европейском ареале, - тот, что скептически относится к приобретению выгоды".

По-украински и по-польски "выгода" - сиё "корысть" ("користь", "кожещ"). Причем без каких-либо негативных смысловых оттенков: украинское "на користь" переводится как "в пользу". Для нас же "корысть" - явление постыдное и более того, преступное. И "корыстный" по-русски нисколько не "полезный" или "выгодный", как у братьев-славян , а "меркантильный", "торгашеский" и даже "шкурный". Вы, конечно, можете преследовать собственную выгоду, но... лучше назовите данное как-нибудь по-другому. "Корыстный" человечек вызывает невольное недоверие, как "хохол" в анекдотах, который, возможно, как раз и стал "терпилой" разного толкования понятия "корысть" в близких языках. Но это отнюдь не значит, что и к предпринимателю в России обязательно должны относиться с недоверием. Ведь "предприимчивый" человек - не без затей некий корыстолюбец, а целиком позитивный персонаж - "энергичный, находчивый, обладающий практической сметкой и изобретательностью".

Вопрос, сколь языковая картина мира влияет на родное сознание и социальную жизнь, остается открытым. Но это влияние, безусловно, существует. И ежели не осознавать основные концепты русского языка и препятствия перевода, свежеиспеченные для нас явления способны так и остаться непонятыми, новоиспеченные планы - малоуспешными, а иностранные заимствования будут инициировать отторжение.

"Языковая картина мира существует постольку, потому что не осознается и воспринимается как нечто само собой разумеющееся, - решительно заявляет Алексей Шмелев. - Как только люди ее осознали, они имеют возможность подвергать ее сомнению. Ведь это не житьё так устроена, а это элементарно язык нам говорит. А раз мы это поняли и подвергли сомнению, то мы стали куда более свободны".

Долг, обязанность

Вы можете представить на стене военкомата таковой лозунг: "Ты сделал близкие себе патриотические обязанности?" Конечно нет. Ведь если "патриотический", то "долг", а "обязан­ности" у нас как правило "должностные" - скажем, старшого помощника младшего менеджера.

Не будем снижать пафос и переводить разговорчик в меркантильную сферу (тем значительнее что кредитно-банковские учреждения и операторы связи выбирают словечко "задолженность"). Концептуально русский "долг" - это какой-то внутренний голос, который все время куда-то "зовет" и что-то "велит".

Владимир Даль трактует "долг" как своего рода нравствственную экономику: "Общий должок человечка вмещает задолженность его к богу, долг гражданина и долг семьянина, исполнением этих обязанностей он в долгу, они составляют долг его, как взятые у кого в долг деньжонки или вещи".

Русский "долг" существует в единственном числе. Если бесчисленные "обязанности менеджера" перечислены в его трудовом договоре, то "гражданских долгов" невпроворот не бывает. А вот "обязанности" - груз куда более мобильный: их "возлагают", "снимают", "перераспределяют".

"У человека не исключает возможность быть полным-полно разных обязанностей, а могет не быть никаких, - размышляет вслух Шмелев. - А вот сказать: "У него нет никакого долга" - нельзя. Долг есть всегда".

Между тем англоязычная картина мира особых различий между "долгом" и "обязанностями" не предполагает. Сакраментальное британское "duty" нетрудно монтируется и с выражениями типа "Кто в данное время дежурит?", и с "чувством долга", и с "таможенным сбором", и даже с "церковной службой". Английский "долг" - это то, что всем известно и что все должны выполнять. Заметьте, не отдавать! А когда русский человек исполняет близкий себе штатский или патриотический долг, язык полагает некую потерю, затрату сил.

В японском языке "долг" и "обязанность" тоже весьма различаются. Как объяснил нам Киеси Огури, консультант по преподаванию японского языка в МГУ, выражение "долг и человеческое чувство" на его отчизне является чем-то как бы национального символа, описывающего природу японской души.

Однако для бытового употребления сей "долг" сверх меры высок. По заявлениям Киеси Огури, "если современному молодому человеку освежить в памяти о его "долге", он не то чтобы не поймет, но сильно удивится". Современный японский язык словно бы бы признает только "обязанности". Однако коммерческий процесс в Японии вовсю использует в своей корпоративной культуре старое ощущение "долга", преданности и почтения к старшим. Иначе говоря, то, что в сегодняшней языковой картине мира кажется препятствием или проблемой, полностью могёт быть применено с пользой и выгодой.

Правда, истина

Известный прикол брежневских лет: "Человек в газетном киоске спрашивает "Правду". Ему отвечают:

- "Правды" нет, остался только "Труд" за три копейки".

Даже в настоящее время в общероссийском реестре журналистов есть без малого пятьсот изданий, в названии - тех, что есть слово "правда", и только десяток - со словом "истина".

Русский язык предполагает, что "правду" должны располагать информацией все, и если ее кто-то "скрывает", она до времени или поздненько все одинаково "откроется". А вот "истина" как наименование для всенародной пресса звучало бы идеологически некорректно.

Истина нуждается в том, чтобы ее "познавали" или "устанавливали". Занимаются этим сознательно обученные люди - священники, судьи, ученые. Но "абсолютную истину" имеет возможность быть в курсе только бог. А родной удел - лишь частные истины, - те, что при частом употреблении могут сделаться "избитыми".

С "правдой" в русском языке такого не происходит. Ее "узнают" или "скрывают", "говорят" и даже "режут в глаза", а она в свою очередность данные самые глаза "колет". Как и с "обязанностями", с "правдой" возможно вырабатывать количественные манипуляции - например, обратить ее в "полуправду" или поделить на всех, получив в итоге народную мудрость, что, мол, "у каждого близкая себе правда". "Истина" к таким фокусам равнодушна.

"Вот арбитры в суде могут намереваться "установить истину", - рассуждает Шмелев. - Но от свидетелей требуют "говорить правду", а дальше суд "судит по правде" и, "установив истину", сызнова начинает разыскивать правду, но уже в высшем смысле. В суде данная высшая "правда" ассоциируется с законом".

В древнерусском языке слова "закон" вообще не было - это византийское заимствование. Помните "Русскую правду" Ярослава Мудрого? В те былинные времена и "правда", и "истина", и "закон" были на практике полными синонимами. Ведь "правда" - это то, что правильно. А узловой установитель правил всеобщего существования, разумеется, не человек, а бог. Он же носитель правды и в конечном счете автор закона. Но стоило в агрегат мироустройства встрять человеку, и триада распалась.

А в англоязычном мире единство истины и правды удалось сберечь в одном слове - "truth". В различие от русской "правды", английских "правд" страсть сколько не бывает. Если в выражении "сказать неправду" употребляется туманный артикль ("tell a lie"), то в выражении "сказать правду" артикль может быть только установленный ("tell the truth").

Что касается японского, то его "правда" принадлежит только бытовой речи и практически равна нашей, а "истина" - это большой стиль. Однако бог тут абсолютно ни при чем. "В повседневной житухе Японии, - озвучивает свои мысли Киеси Огури, - бог не играет никакой роли. В суде мы клянемся произносить "истину" не перед богом, а перед людьми - это немудрёно нашенская обязанность. В нашей "истине" нет понятия "бог"".

Радость, удовольствие, наслаждение

К "удовольствию" нашенский язык относится с подозрением. Тот, кто "проводит житиё в поисках удовольствий", очевидно не вызывает уважения. "Человек может махнуть рукой и сказать: "Ну, это так, для удовольствия", - замечает Шмелев. - Но сказать: "Ну, это так, для радости" он уже не может".

"Радость - это чувство, а наслаждение - всего лишь "положительная чувственно-физиологическая реакция"... - пишет кандидат филологических наук, работник Института языкознания РАН Анна Зализняк. - "Радость" относится к высокому, духовному миру, в то время как "удовольствие" - к низкому, профанному, телесному".

Еще строже российское сознание относится к "наслаждениям". Если британский официант может, принеся вам блюдо, запросто порадоваться и сказать: "Enjoy your meal" ("Наслаждайтесь своей едой"), то хоть куда переводчик ни в жисть не переведет это буквально, заменив на "Приятного аппетита!" или "Кушайте на здоровье!". Анну Зализняк это приводит к радикальному выводу: "Сама мысль удовольствия чужда русской жизни".

Несколько годков обратно Британский совет провел опыт с расклейкой плакатов со стихами в поездах московского метро. Реклама акции звучала так: "Наслаждайтесь стихами в пути". Хотя для русской аудитории, предполагает Зализняк, больше подошла бы формулировка: "Читайте на здоровье". "А наслаждаться, извините, мы как-то не привыкли, - замечает лингвистка, - особливо в метро".

Лишь к одному виду наслаждения русский язык относится с уважением - к эстетическому. "Отсюда, - мыслит Шмелев, - специфичный русский глагол "любоваться"- попросту смотреть, долго, с удовольствием, получая исключительно эстетическое наслаждение".

Впрочем, сегодня обстановка начинает меняться. Реклама призывает нас "наслаждаться" всем подряд: шампунем, сникерсом, гигиенической прокладкой. Эти призывы, официально заявляет Шмелев, "ведут к тому, что слова меняют свое значение, "наслаждение" становится более важной ценностью и человек уже не считает это постыдным".

А вот языковые традиции Востока разделяют скорее классическую русскую точку зрения. По словам Киеси Огури, "радость" для японца - понятие тонкое, душевное и жестко позитивное. А вот "удовольствия" и "наслаждения" относятся к негативной оценочной лексике - язык их осуждает.

Счастье

"Можете ли вы наименовать себя счастливым?" - с этим вопросом социологи уже не раз приставали к российским гражданам. Результат неизменен: порядок ощущения радости в России один из самых низких в мире.

Похоже, однако, что обстоятельства острого дефицита ощущения счастья надобно выискивать не в экономике, а в языке. "Русское "счастье", - делится соображениями Алексей Шмелев, - это крайне труднодостижимое состояние. Ответить "да" на вопросный момент "Вы счастливы?" для носителей русского языка так же странно, как носителям английского ответствовать "да" на вопросный мотив "Испытываете ли вы блаженство?"" Анна Зализняк ещё более категорична: "Сравнение русских словесов "счастлив, счастье" и английских "happy, happiness" показывает, что расхождения между ними настолько существенны, что вообще вызывает колебание их эквивалентность".

Англичанину довольно обладать предлог для благодарной улыбки, чтобы сосчитать себя на все сто и идеально "happy". Таким предлогом может стать, например, увлекательный рапорт на конференции. Прослушав его, житель Туманного Альбиона пожмет докладчику руку и скажет: "О, я счастлив вашим докладом!" Мы же в подобной ситуевине ограничимся сдержанным "мне понравилось".

Русское "счастье" - слово принципиально не бытовое. Наше "быть счастливым" описывает состояние, по определению отклоняющееся от нормы. Для нас это что-то такое, что лежит в сфере идеального и имеет негусто общего с повседневной действительностью. "А ощущение радости было так возможно", - вздыхает пушкинская Татьяна, а Алексей Шмелев замечает: "Она мыслит радостное ощущение как необыкновенно важную, но недостижимую ценность. Это нечто бесспорно существующее, но наличествующее абстрактно, как предмет мечтаний".

Забавно, что еще пару столетий тому назад "счастье" было синонимом шального везения, чем-то как будто мелкого воровства у судьбы. "Сегодня счастье, завтра ощущение счастья - помилуй бог, а ум-то где?" - говаривал Суворов. Однако со временем язык практически отказался от этого сомнительного "счастья", решительно примирившись с его идеальной недостижимостью. Не то чтобы его вовсе нет. Наоборот, каждый русскоговорящий в аккурат знает, что оно есть, но только где-то далеко, главным образом там, "где нас нет".

Зато в Японии со "счастьем" все хорошо. Этот иероглиф реально повстречать на каждом шагу. Мороженое, кино, ресторанчики - вообще все хорошее и приятное в житухи вызывает у японца припадок неудержимого "счастья", о чем он тут же вам и сообщает.

Собираться

Если вы говорите приятелю, что "собираетесь обучать английский язык", ваш товарищ великолепно понимает, что английский вы не учите и нет никаких гарантий, что вообще рано или поздно будете учить. "Русское "собираться", - поясняет Шмелев, - это таковая важная идея, состоящая в том, что, раньше чем что-то сделать, человек должен мобилизовать внутренние ресурсы". Вроде бы нет особенной разницы между "планированием" и, допустим, "намерением". Однако безупречно нереально представить, что мы полагали планировали, да так и не запланировали. А вот если мы "собирались" что-то сделать, это вполне могло произойти.

"Мы весьма безусловно можем сказать, что человек "собирался" что-то сделать, но так и "не собрался", - делится размышлениями Шмелев. - А уж если человек "собрался", то он, считай, практически уже "сделал"". То есть ход "собирания" по-русски значительно более существенная деталь действия, чем оно само. Возможно, полагают лингвисты, это связано с нашими большими пространствами. Не ненароком же, готовясь к отъезду, мы именно "собираем" вещи. Англичане и французы, например, их "пакуют". Мы, конечно, их тоже пакуем, но языку важнее, чтобы все было "собрано", а уж упаковать-то мы сумеем.

Расстояние между английским "I am going", - то, что обыкновенно переводят как "собираться", и самим действием гораздо короче. Если русский часовой на посту в темное время суток закричит прохожему что-нибудь вроде: "Стой, я собираюсь стрелять!" - прохожий вряд ли испугается - когда еще данный разиня соберется! А вот английское "I am going to fire!" означает, что вы уже под прицелом и курок взведен для выстрела.

А вот когда я постаралась втолковать величие русского глагола "собираться" Киеси Огури, ни я, ни переводчик соорудить этого не смогли. Огури продолжительно качал головой и пожимал плечами. Что поделаешь - у него другая картина мира.

Иллюстрации: Александр Уткин

Keywords: