Реальность все портит...

Так имеет возможность ли язык изменить мир? Или мы сами меняем родной язык? Эти "непонятности" мы задали Максиму Кронгаузу, директору Института лингвистики РГГУ

Максим Кронгауз

Фото: Кирилл Лагутко для "РР"

Что же такое языковая картина мира и имеет ли она какое-то касательство к понятию "таинственная российская душа"?

Ну, на данный вопросительный мотив нет простого ответа. Мне кажется, что сиё скорее метафора, с помощью которой мы пытаемся соединить язык и неуловимое коллективное бессознательное. Связана ли языковая картина мира с "таинственной русской душой"? Конечно связана. Но она связана и с "таинственной японской душой", и с "таинственной английской душой". У каждого народонаселения родное для себя тайны, - те, что мы с помощью языка можем приоткрыть. Иногда мы видим сии секреты чуть-чуть устаревшими, потому что в языке отпечатываются куски его истории.

Как данное соотносится с индивидуальным мышлением?

Когда мы говорим: "Я на седьмом небе от счастья", мы неужто в действительности имеем в виду семь уровней неба? Наверное, нет. Каждый язык задает близкий себе образ солнца, родной для себя образ неба, свой образ других предметов. Но реально ли из этого создавать вывод, что российские и жители Туманного Альбиона видят небеса по-разному ?

Каждый понимает мир по-своему. Но объяснимо ли это языком или какими-то культурными факторами - на это у нас ответа нет. А сами различия культур? Обусловлены они различиями в языке или наоборот? Здесь сверх меры страсть сколько взаимо­влияний, чтобы мы могли отчетливо поделить язык, картину мира и нашенское мышление и провести стрелочки: что на что влияет.

Но языковая картина мира - это нашенский исторический крест или она как-то меняется в зависимости от изменений в социуме?

Меняется, конечно. Но тяжко сказать, что первично, а что вторично. Ну вот, родная житьё с 1985 года изменилась необычайно - и в социально-политическом смысле, и в бытовом, и в технологическом. Совершенно очевидно, что в это же время изменился и язык. Но так же очевидно, что язык, меняясь, воздействует на нашу культуру и на нас самих. Это таковый замкнутый круг: что первично - курочка или яйцо?

Возьмем, к примеру, словечко "правильный". Сейчас говорят: "правильный ресторан", "правильный фильм", подразумевая, что это модно и надо обязательно сходить посмотреть, что это такое. Но на самом деле это же рудимент советских времен. Тогда "правильный фильм" означало "идеологически верный". И в настоящий момент значит то же самое. Просто идеология изменилась - она ныне не коммунистическая, а таковая гламурная. Но обслуживает различные идеологии - и ту и эту - одно и то же слово.

Можно ли все же применять язык как снадобье изменения социальной реальности?

Есть вечная идея, что мы можем откорректировать нашу жизнь, ежели поправим язык. В начале XX века существовала концепция общей семантики: тогда, изменяя язык, предлагалось врачевать болезни, биться с революциями и т. д.

Я склоняюсь к тому, что, когда мы меняем язык насильственно, мы воздействуем на умы. Но это также насилие. Слово "товарищ" в том или ином варианте было в разных языках - и в польском, и в румынском. Но как только рассыпалась социалистическая система, все языки это слово вытолкнули. Изменения хороши, в то время как есть сила, - та, что их вдавливает в сознание. Как только данная мощь исчезает, исчезают и изменения. Коллективный разум, - тот, что соответствует языку, "всю дорогу" мудрее, чем определенная власть.

Как-то наш вице-премьер Жуков сказал: "Мы в текущий момент будем не перестройки проводить, а "изменения к лучшему"". Но очевидно, что пройдет пять лет, и данные "изменения к лучшему" наполнятся тем же содержанием, - то, что пугает нас в слове "реформа". Какой бы "правильный" язык мы ни придумали, жизненность его испортит, то есть сделает реальным.

А язык хранит в себе некий образ идеальной власти?

Что значит идеальной? "Царь-батюшка" , безусловно, имеет положительную коннотацию, автономно от того, считаете ли вы себя монархистом или нет. Но если бы мы ввели это "царь-батюшка" как официальное название наших правителей, то скоро, возможно, оно получило бы безупречно другую оценку. Или если бы мы вместо "думы" остановили свой выбор слово "вече" или, скажем, "парламент": через пять-десять годков мы бы и под словом "вече", и под словом "парламент" понимали совсем одно и то же.

То есть языковая картина мира вторична по отношению к социуму?

Думаю, что да.

Keywords: