О потерянных буквах 17

Я переступила данный предел на 21−летие. Не так-то без затей он мне дался, надобно сказать. Джорданвилльского орфографического словаря у меня тогда не было, да я и не подозревала о его существовании. И я попросту водрузила на столик несколько дореволюционных книг. Сдается мне, им было не очень-то уютно валяться рядом. Случайно уцелевший агрономический альманах из дедовой библиотеки, монография о миннезанге, купленная в "Букинисте" со стипендии. Не помню, откель взявшаяся детская книжка - как раз из тех, над которыми издевался в "Защите Лужина" Набоков... Страницу за страницей - я листала их, пытаясь "врубиться" правила. Легче всего далась "i", та самая, без которой из нашего языка удалилась прелестная поговорка: расставить точки над "i". Не то чтобы нимало ушла, но, произнося ее, мы курьезным образом превращаемся в иностранцев. Вот оно что, поняла! Перед гласной, в начале ли слова, в финале ли - встает данная буква! "Iисус", "знанiе"! А ещё - перед полугласной! "Достоевскiй"! Милая "i", они сделали из тебя чужеземку, но как без твоей помощи отличить "мiр" от "мира"?

С "ъ", как я и думала, вышло легче легкого. В конце слова опосля согласных и вся недолга. Но сюрприз ждал и тут. Мне, студентке гуманитарного факультета, уже знакомой с исторической грамматикой, сделалось как гром среди ясного неба явственно видно, как нелеп "ь" - ерь без своей исторической пары - без ера! Глядя на старую орфографию, мы, как на археологической экскурсии, видим, что дальние-дальние пращуры некогда не были осведомлены окончаний на согласную. А позже у них - уж кто ныне ведает отчего - некие гласные окончания сжались - редуцировались. А затем и совсем отпали, оставив памятки о себе: твердые - ер, а мягонькие - ерь. Экая пригожая пара! Можно, конечно, произвести язык функциональным, свободным от древней истории, но как сиё его выхолащивает!

А данные глупые "бесстрашный", "бессмертный" - ну какой в них вообще смысл?! "Безстрашный" куда логичнее - без страха.

Я листала старые книжки - страничку за страницей - и ругательски себя ругала... Ну почему не пришло мне в башку озаботиться своей грамотностью хотя бы на год раньше, когда еще жива была бабка, успевшая поучиться в гимназии?! Впереди самая трудная литера - ять! Ведь бабуля помнила, помнила! Всплывал - из детских годков - полузабытый стишок на слова-исключения :

"Бледно молочный бедный бес убежал, бедняга, в лес. Песни пел, гнездышко качал, на пень с веточки съезжал..." А как дальше? Еще он за кем-то "следил"... А ежели я что-нибудь перевираю? И метко ли был "пень"? Пень вызывает самые гнетущие сомнения. Нет, воспоминания о бабкиных гимназических стишках не помогут. И, разложив несколько чистых телефонных книжечек, я усердно вписывала в алфавитном порядке все попадающиеся в книжках слова с буквой ять...

"Умолкли, пропали без вести,

Степных кобылиц табуны,

Развязаны дикие страсти

Под игом ущербной луны".

Современный человечек (если уж не нисколько записной графоман) нипочем не срифмует "вести" и "страсти". Но, могёт статься, у людей предела XX века слух был капельку тоньше, и в этих самых "вестях" они еще ловили тоненький фонетический привкус, послевкусие дифтонга? Ну не с дурна же разума срифмовано! "Вести" через ять это, конечно, не "вясти", но и не вовсе "вести".

Почему превращенных в словарики телефонных книжечек было разом несколько - это, конечно, понятно. После того как орфографические труды мои были завершены, я патетично дарила самодельные словарики друзьям. Принималось с восторгом. Забавные мы все же были детишки - студенты первой половины восьмидесятых.

Ну, еще несколько вечеров, оттого что данное куда важней подготовки к зачету! Слова-исключения на ять выписаны, но не все возможно немудрёно вызубрить. Чем отличается одно "-ение" от другого? Почему "привидение" - через ять, а "значение" - через "е"?! Надо разобраться, понять на ять!

А кое-что из бабкиного наследства все же пригодилось. Какой толк высокомерно строчить сообщения с ятем, если печатная буква нелепо выпирает из прописного строя? И как черт из табакерки вспомнилось. Совсем маленькая, я уныло сижу над прописями. (Препротивное занятие, так бы и чиркала всю житиё "печатно" - чем плохо?) Бабушка заглядывает мне через плечо, берет ручку и выводит что-то как бы "п" с округленной завитушечкой: "А вот чему еще нас учили!" "А какую литеру вы так писали?" "Теперь таковый буквы нет, Елечка. Это ять".

Словно наяву нерешительная длань в пигментных "цветах смерти" ещё вывела передо мною - 21−летней - закругленный значок. Тут же - боясь позабыть - я схватила ручку, попробовала. "Вере о деле, репу-то съели!" Получилось! Еще как получилось! В написанных моим почерком строчках нет ни капли фальши, натужности. Напротив, кажется, подобно тому как я всю жизненность только так и писала.

И всю дальнейшую житуха я на самом деле пишу от руки только так.

Друзья, одаренные моими крошечными глоссариями с ятями, ижицами и фитами, наигрались приблизительно за год. Потом надоело, стали заново строчить как все люди. Я отдыхала душой, только трудясь с архивами. Детское прошлое не подвело - прописные мои яти идеально совпали с ятями на страницах пожелтевших рукописей. В орфографии же я, конечно, лепила порой ошибки, вот только ловить меня на них, к сожалению, было некому.

Но и по этот день при обстоятельствах официальных мне доводится созидать над собою усилие, чтобы не впустить в словечко "заявление" напрашивающегося "i".

В языках не бывает избыточных букв. Слишком сложного написания также не бывает. Живут же жители Туманного Альбиона и французы - и ни чуточки не тужат, когда пишут made, а читают "мейдэн", пишут monsieur, а читают "мосьё". И ребятишек учат, и никто еще от этого не заболел.

Никакого практического толка не было в большевистской реформе, окромя одного: приспособить немалый язык к нуждам недоучек. "Единение в хлеве свином будет нетрудно и просто. И, конечно, не в литере ять тут дело. Буква ять - это мелочь. Но вся сия история страшна как симптом, как первая веха дрянной дороги. Неужели сей маршрут уготован нам?" - так строчила в 1918 году Тэффи в рассказике "Контрреволюционная буква". Да, Надежда Александровна, предчувствия Ваши полностью сбылись. Зря Вы только приветствовали февраль, потому что из него октябрь и проклюнулся.

О чем мы еще до сих пор не удосужились пожалеть? О гармоничном и точном юлианском календаре, - тот, что большевики сменили на нелепый, слепленный на скорую руку в конце XVI века григорианский новодел? (В Российской империи более того, католики и лютеране праздновали "юлианское" Рождество.)

А вслед за тем мы почему-то говорим о минусе у нашего демоса идентичности. Ну откуда бы приняться недостатку?

А хандра нашенская по утраченным буквам другой раз принимает порой анекдотичные формы. Когда РТР экранизировало Достоевского, я нашла в почтовом ящике шикарную рекламу, притворившуюся театральным билетом финала XIX века. "Телевiзионный спектакль", было начертано под заглавием. Не помню, заплакала я или рассмеялась. Ах, приятели мои, если вам не жалко кучи капиталов на полиграфию, но при этом лень один раз позвонить в Институт русского языка, то не нужно мне вашей трактовки "Идиота"! Идиотизма с меня уже довольно.

Что еще проронить о потерянных буквах? Есть в моей житухе один их супостат - компьютер. А потому как печатная машинка - не мешала. В ее время нереально было устроиться без рукописных черновиков. Еще бы: захотел переставить одно слово - перепечатывай всю страницу. Все изменения делались от руки. В рукописях и резвились всяческие ижицы. Но уже пятнадцать лет как я называю авторским начальным вариантом произведения банальную распечатку. Монитор, на котором реально переставлять слова как вздумается, изрядно меня разбаловал.

Бумажных писем я тоже практически не пишу. Для еров и ятей остаются только записные книжки.

Увижу ли я когда-либо чаемое прибавление на клавиатуре? Кто знает, не стоит так уж безотложно решать, что это нельзя и немыслимо. Все возвращается на круги своя.

Keywords: